Застой жары и жара

Писатель Дмитрий Бавильский конец прошлой недели провёл в Волгограде, знакомясь с тем, что здесь считается культурой и искусством. Но впечатления остались от другого - вокзал, «несгораемый ящик разлук, наших встреч и разлук», набережная и курган, конечно же. В его ЖЖ записи о Волгограде щедро иллюстрированы фотографиями, но волгоградцам в них нужды нет: всё это мы сто раз видели, но не замечали, а он увидел - по-другому.

Фрески волгоградского вокзала

Никогда не думал, что стану поклонником советского монументального искусства, но вот ведь второй раз пишу про советское барокко, про потолочные изыски общественных зданий. И хотя два плафона на Волгоградском вокзале менее изысканны, чем росписи А. Дейнеки в Челябинском оперном (ну да, где вокзал, а где театр, хотя и тот и другой суть «несгораемые ящики» символического капитала), зато они сочнее, многофигуристее и чётче. Хотя сохранность их оказывается вопиющей (с другой стороны, кракелюры должны придавать ощущение истории городу, практически лишённому архитектурной истории), с другой стороны, венецианский художник Тьеполо, прокопчённый католическими свечами и зажигаемый по вызову за пару евро, знаете ли, тоже не образец музейного хранения. На плафоне кассового зала счастливые советские люди тусуются на площади с торжественными арками; оно и понятно - сейчас, де, купим билеты и уедем в самое что ни на есть счастливое будущее. В зале ожидания фреска более строгая и связана с войной и кумачом на знамёнах, призывающих к стойкости и самоукороту: бог терпел и нам велел. Или же: не сахарные, не растаете. Их бы перевести на холст, да вывесить в отдельном помещении, но нормального художественного музея, к сожалению, в городе нет. ...По мощности эстетического впечатления эта рифмованная пара на потолке для меня опережает ощущения от Мамаева кургана. Должно быть, потому что непредвиденное?

Мамаев курган

Почему-то в фантазиях, отстраивающих внутреннюю географию фантазма, она стояла спиной к Волге; мне казалось, что холм должен накатывать на реку точно волна, точно цунами, на верхотуре которой и должна стоять каменным фонтаном каменная баба. Но в реальности всё оказалось скучнее. Начало кургана выглядит будничным, скучным. Мимо бегают трамвайчики и промежуточность выглядит как побритая промежность. Киоски какие-то. Жара, конечно же. Даже не жара, жар. Хочется пить, хочется спрятаться в тень, а её нет; есть только мощная монументальная лестница к мамке и точно из-под земли, точнее, воды вырастающий солдат с гранатой, устроенный таким хитроумным образом, что по мере приближения к центру мемориала мамка уменьшается, а солдат увеличивается и увеличивается в размерах, пока не закрывает мамку полностью. Ну а сразу за солдатом начинается стена с каменными контурными рисунками (в массовке мелькает голова Сталина), а в ней коридор, заканчивающийся круглым будто бы окном. Когда ты к этому кругляшу подходишь, коридор поворачивает и расширяется - ты попадаешь в круглый зал памяти и славы, где вечный огонь в руке, вырастающей из земли, и почётный караул стоит у огня, зажжённого Брежневым, стоит, несмотря на температуру и пот из-под козырька. Стоят по часу под музыку Шумана, потом поднимаются по дороге-спирали наверх, к проходу, только через который и можно попасть к подножью мамкиных ног. В центре потолка мраморного зала овальное отверстие, через которое видно небо, а мамку видно только с одного ракурса - который я интуитивно вычислил, любуясь на чешуйки смальты, которыми покрыты стены. Мы стояли с двумя милыми барышнями, ожидая смены караула, а Катя рассказывала мне, как она боялась в детстве этой каменной бабы. И когда родители впервые привезли её сюда на экскурсию, то ей едва ли не сделалось плохо. А Оля рассказывала, что раньше меч мамки имел иную форму, не учитывавшую розу ветров, из-за чего резонировал, раскачивая скульптуру, а ещё гудел; гудел так жутко и чревовещательно, что утробный этот вой было слышно в близлежащих районах, из-за чего Вучетич переделал меч, второй вариант которого учитывает воздушные потоки и не звучит.

Первоначальный облик патриотической статуи, чья методологическая близость с Никой Самофракийской всё очевиднее и очевиднее с каждым шагом, можно увидеть только на старых фотографиях. Мы стояли на покатом пандусе у стены и говорили, пока не стали слышны тяжёлые, утрированные шаги, при том, что тех, кто шёл, видно не было. Только стайки туристов, фотографирующихся у венков с цветами, шуганулись и рассыпались - не то воробьями, не то голубями. Умом-то ты понимаешь, что это чеканит шаг рота почётного караула, но, пока солдат не видно, кажется, что это не они, но она, спустившаяся с постамента и ожившая подобно Венере Илльской, описанной Проспером Мериме в одном из самых психоделичных французских текстов. Единственным противопоказанием к тому, что это шаги командорши, актуализированным подсознанием, является то, что невозможно идти внутрь себя, а зал памяти и славы, очевидно, является маткой матери-земли, матери-родины и центром кургана, ведь только через его отверстия, нижнее и верхнее, можно выйти наружу и попасть на склон. Родина-мать функционирует таким образом, что символически рожает тебя, пропуская через вечный огонь бешенства своей матки, требующий всё новых и новых жертв. Очередных жертвоприношений, хотя бы и в мирное время символических. Скажем от меня (с паршивой овцы хоть шерсти клок) ей было бы теплового удара достаточно.

Новое рождение (при выходе из зала вечного огня), на самом-то деле, должно быть новой смертью и поднятием в мир мёртвых, над которым она, каменная и неподвижная, возвышается - над всем этим невидимым кладбищем, в котором нет ни одного живого, не политого кровью и снарядами, места. Рождение в смерть и рождение для смерти - вот, собственно, какой смысл возникает из всего этого многоступенчатого вежливого ужаса, ставящего тебя, незащищённого, спиной к другой матушке - Реке, живущей своей, отдельной от города, жизнью. Странно, да? Волга должна быть мощным энергетическим потоком, проветривающим городские помещения, а в Волгограде царит если не затхлость, то застой - жары и жара, останавливающих воздух и раскладывающих его движение на составляющие, совсем как на картинах Северини и Балла. Я долго не мог понять, в чём причина, пока Катя не сказала мне про строительство Волжской ГЭС, от запуска которой, видимо, правильнее всего отсчитывать время очередного перерождения города, отныне Волгоградом наречённого.

Танцующий мост

Если в Перми советская цивилизация выглядит катарактой, наползающей и теснящей более ранние слои, то в Волгограде советское выглядит так же органично, как киевский торт. Другое дело, что город, уничтоженный Сталинградской битвой, был построен (начинал строиться, подобно любой сталинской обманке) как бы для радости и для счастья, но заселили-то в него обычных, пришлых людей, которые снова, в который раз, начали собираться здесь, водой в колодце. Это, конечно, очень странный парадокс: бесчеловечная власть строит утопию из крови и костей, оставляя задаток для строительства и расширения города в разные стороны; но потом приходит новая власть, более адекватная времени и месту, и людям, и утопия сворачивается до уродливых кварталов, которые лучше бы обходить стороной. Дальше больше: Брежнев, перестройка, капиталистические уродцы, спорящие размерами с Мамкой или с Барселоной, набережная которой отдалённо напоминает очертаниями волгоградские недостроенности (к тому же, Бсн, как Волгоград, как Киев или Пермь - «правые» города, развивающиеся по правому берегу). Только Волгоград не доведён до ума, брошен на середине пути и последнее, что здесь есть - акмэ брежневского модернизма, - речной вокзал с монументальной таблеткой неработающего ресторана на верхотуре. Очень жалко, что не успели достроить город в одну эпоху, был бы и вовсе идеальный заповедник советского идеализма, который и теперь неспешно проступает сквозь прямолинейность кварталов, лишь слегка и отчасти смазанную обильной зеленью. Любой хаос на этих улицах опознаётся как позднесоветский, противоречащий сталинскому средневековью.

История сжата, как пружина, и сжата, как рожь, заменена симулякрами (классицистическими колоннами набережной, псевдодворянскими усадьбами, умеренным ренессансом планетария), а всё натуральное - как ар-нуво «Казачьего театра» - выглядит стилизацией на тему отменённого царицынского прошлого. Собственно, поэтому так Волгоград и выглядит - Римом эпохи упадка и запустения, поскольку Империи больше нет, а город остался зарастать травой и «лопухами». Минусы, разумеется, следует превращать в плюсы, советское значит лучшее, с этим можно, конечно, работать, но как с этим жить? Между прочим, если ничего не хотеть, то с этим очень даже неплохо жить, «а нас и тут неплохо кормят», провинциальный дискурс и есть выход на поверхность пластов неглубокого бытового залегания: а что, жирный, наваристый воздух, плодородный юг, консервативные южане, только что прочитавшие «Унесённые ветром» и увидевшие в войне севера и юга свои собственные прототипы - матрица одинакова и в Волгограде, и в Чердачинске: столица расширяет возможности спектра, изощряет слух до ловли ультразвука, тогда как здесь, за скобками, доступен только самый что ни на есть центр колебаний. Ансамбль русских народных инструментов, играющий по выходным на набережной. И, между прочим, хорошо играющий. «А ещё у нас мороженое очень вкусное», - сказала Катенька. Если домой я обычно еду под Шостаковича, то в Волгоград самонастроился на Прокофьева, как нельзя лучше отвечающего этому ласковому солнечному варварству, когда загорают не только дома и тела, но, кажется, и сам воздух ещё чуть-чуть и соткётся в какие-то полые фигуры, подобные внутренностям египетских мумий, которые автоматически начнут покрываться концентрированным ультрафиолетом, из-за чего на улицах будет не протолкнуться и духота возьмёт твоё горло на окончательный абордаж.

Тьеполовские по композиции плафоны на волгоградском вокзале идеально концентрируют суть этого места - утопически-яркую, но не доведённую до логического завершения и начавшую уже трескаться и отсыпаться. Седьмая Прокофьева, исполненная коновалами из плохого оркестра. «Ромео и Джульетта» с плохой духовой группой, гуляющей в лес и по дрова - перебирающейся, пока звучит балет, на другой берег, на остров Голодный или на остров Крит, где городской пляж; или же в «Гранд-Кафе» с официантом по имени Иона, придающим твоему путешествию библейские коннотации. Тем более, что живёшь ты в гостинице «Волгоград», хотя и не в сталинском мемориальном номере, но вид из окна - на вполне советскую площадь необъятных, полных сытого пространства, размеров, заселённых невидимыми (хотя и зримыми тоже) пирамидальными тополями, дающими умозрительную (и не очень) тень. Но чем шире разлёты площадей и набережных, тем меньше квадратных метров приходится на спальные районы, забитые малогабаритными многоэтажками, тем скуднее существование не только на окраинах, но и в том, что вынесено за скобки парадного отчёта перед жителями столиц.

paslen.livejournal.com