Община, хунта, коммьюнити

Генеральный директор Центра этнополитических и региональных исследований, руководитель центра по изучению ксенофобии и предотвращению экстремизма института социологии РАН, доктор политических наук, профессор Эмиль ПАИН считает, что у России нет никакого особого пути. Выступая в клубе региональной журналистики «Из первых уст», он убеждал прессу в том, что наша страна переживает все то же, что и другие страны. Разница лишь в сроке: детскими болезнями одни болеют раньше, другие позже. Сегодняшняя Россия, по его мнению, больше всего похожа на Италию 80-х.

Что нам гоняться за Eвропой?

- Экономически эффективный авторитаризм Пиночета устроил в Чили такую политическую систему, которая кончилась тем, что долгие годы чилийский народ говорит: «Никогда больше Альенде, никогда больше Пиночет». А вот Испания и Португалия демонстрируют другой вид авторитаризма, который к середине ХХ века, к 1970-м годам, продемонстрировал уже неспособность решения экономических вопросов. Испания и особенно Португалия были задворками Европы. При огромной эмиграции народ видел и мог сравнивать, что дает демократическое развитие, что дает авторитарное. Испанские социологи того времени говорили, что Испания навеки отстала от европейского развития, она уже не попадет в поезд истории, он далеко ушел. Но, как всегда, суждения о фатальной невозможности такой-то страны или такого-то народа догнать некий оптимальный для определенного исторического уровня развития, оказываются мифом. Сегодня темпы развития и Испании, и Португалии одни из самых высоких в Европейском сообществе. Про Италию, которая сделала огромный скачок, тоже говорили, что страна отстала навеки, навсегда. Нет. И Россия не отстала навеки, навсегда. И Россия вполне может при определенных условиях опережать любые другие страны. Условия для этого вполне достаточны. Испания и Португалия это опровержение мифа об исключительной российской истории. Особенно это касается Испании. Известна теория, что в России реформы всегда сопровождаются контрреформами. Но вот посмотрите на историю Испании. Циклы этих реформ и контрреформ совпадали с нашими. Скажем, в России реформы Александра I, начало XIX века. И в Испании первая либеральная реформа. И далее все так же. Пять незаконченных революций. Каждый раз после незаконченной революции наступала эпоха застоя. Каждый раз в период эпохи застоя раздавались речи: «Что нам гоняться за этой Францией, за Европой. Мы же не Европа. Мы особая страна». Кстати, идея Азиопы родилась не в России. Раньше еще она была применена именно в Испании. И французские политики от Наполеона до де Голля утверждали: «За Пиренеями Европа кончается». В Испании была пролетарская революция в 1920-1930-х годах. Она привела примерно к тем же результатам, что и у нас. В католической стране было уничтожено такое количество храмов, что российские большевики могли бы позавидовать. Пришедший затем Франко опирался не только на поддержку Гитлера. Он опирался на широкую поддержку сельского населения и значительной части граждан своей страны. Франко это испанский Деникин. Только он победил. Вот их Деникин победил и довел страну до ручки. Огромное количество жертв. 10% населения потеряно за годы правления Франко. Это, пожалуй, побольше, чем Россия потеряла в период большевизма. Рабские души за Пиренеями История Португалии может служить опровержением мифа об особой психологической неподготовленности российского народа, русского народа к демократии. Вот уж где рабская психология, так это в Португалии. Вот уж где конформизм, это надо поискать еще в мире другую такую страну. В 1990-х годах голландский социолог Хофсте провел исследования в 64 странах мира, исследуя уровень модернизированности сознания, степень индивидуализации, степень ориентации на достижения. Там много было всяких показателей. Вот что главное. Та Португалия, которую мы брали в качестве модели для России, которую нам нужно догнать, по основным показателям культуры сознания ближе к средним исламским странам, чем к католическим. И это не помешало при определенных условиях создать политическую и экономическую систему, в принципе вполне соответствующую тем требованиям, которые предъявляют для членов европейского сообщества. Это к вопросу о том, что такое менталитет. Очень интересный институт церковь. Если в левых авторитарных режимах за идеологию отвечает агитпроп, специально созданная структура, то в правых традиционный институт церкви. Тут дело не в типе религии. Вот, говорят, католичество более свободно по сравнению с православием, а ислам авторитарная религия. История показывает, что на самом деле все не так. В Чили или в Польше весь процесс демократического возрождения был инициирован католической церковью, которая не хотела вступать в содружество с авторитарной властью. А в Испании и особенно в Португалии церковь была наркомпросом, идеологией, агитпропом. Историки говорят, что в Португалии католическая церковь была самым черным ингредиентом в системе мирового католичества. Католи- ческая Португалия обвиняла пап в ревизионизме, в отступлении от фундаментальных основ. И так далее. Государство было нарезано на приходы, и в каждом приходе был свой клуб, своя школа. Все это было отдано под контроль священника. Сегодня мало кто вспомнит партийного идеолога, скажем, «Единой России». А вот митрополита Кирилла все знают. Он сегодня наш Суслов. Он в большей мере обосновывает суверенную демократию, чем даже Сурков. Я это говорю к тому, что идеология «мы иначе не можем» это в значительной мере конструкт, который с использованием определенных рычагов практически всегда возникает в периоды второго издания, скажем, Советского Союза, второго издания авторитаризма в Португалии, второго издания авторитаризма в Испании. То же самое было после левой революции в Чили, когда пришел Пиночет. Всем нужно было каким-то образом утвердиться, на какие-то струны массового сознания воздействовать. Выход из этой ситуации был всегда один и тот же. Эти изменения происходят как под воздействием внешних факторов (образ, демонстрационная модель), но прежде всего внутренних. Важнейшим элементом ухода от традиционного сознания «с нами иначе нельзя» становится развитие институтов гражданского общества. Тут тоже есть закономерность. Она состоит в том, что вначале возникают простейшие институты общественной самозащиты. Опыт этих стран показывает, что из всех элементов институтов гражданского опыта правозащитные, этнические, филателистические, какие угодно центральным является тот, который возникает по поводу установки домофона, защиты гаража и так далее. Это простейшие территориальные в пешеходной зоне прямой слышимости формы самосохранения.

Гнездо коммунистов

Никакой авторитарный режим не может воспрепятствовать возникновению этих форм. Более того, если речь идет о правых авторитарных режимах, то они неизбежно вынуждены допускать возникновение такого рода организаций по той простой причине, что у всех есть проблема ЖКХ. Если государство не покупает и не строит жилище, а в значительной мере это обязанность граждан, то по поводу жилища, по поводу территории, на которой они существуют, непременно возникает комплекс проблем. Территория всегда большая ценность в городах. И всегда есть чиновник в авторитарной системе, который посягает на эту ценность. От него надо защищаться. Любопытно, что в Чили, в Португалии, в Испании в разные годы возникло одно и то же. Возникло то, что по-испански называется «сельская хунта», а по-нашему «соседская община», по-американски было бы «коммьюнити». То есть группа людей, которая решает простейшие вещи, связанные с естественной самозащитой своей микросреды обитания. Сама по себе она ничего не может. В эту среду привлекают юриста со стороны, журналиста со стороны. У них, кстати, тоже были игрушечные партии, не только у нас. И назывались одинаково не как партия, то есть не представители какого-то движения, а «Единая Испания», «Единая Россия», «Национальный конгресс». То есть они претендовали на представительство всего народа, а не партии, не части его. И огромная часть политически активного населения просто не имела, куда деваться. И реализовывала себя через общественные организации. Сколько Франко боролся с «гнездами коммунистов», как он называл эти соседские общины. Сколько было преследований по этому поводу, но они росли. Одна хунта отвоевала в одном месте у чиновников землю. Все слух распространился. И пошло-поехало. Другая хунта сумела благоустроить, что-то сделать полезное, практическое. Даже при отсутствии свободной прессы быстро распространялся слух, а уж при наличии хоть какой-то прессы и вовсе. Они начинали с беднейших кварталов, потом начали распространяться повсеместно. Из этих институтов возникал следующий институт национального согласия. Национальное согласие возникает в определенные исторические моменты. И всегда по одному поводу: осознанию, что так жить нельзя. В Испании это было два основных элемента: больше крови не надо, уже столько испанцев полегло, что мы будем искать путь перемен в других формах. Примерно то же было в Чили: никогда больше ни Альенде, ни Пиночета. Какая-то формула «так жить нельзя» была и в Испании. Какая-то форма «так жить нельзя» была и во время «оранжевой», «розовой» и всяких прочих революций. Италия тоже интересный пример. На мой взгляд, ничего более похожего на Россию в современном мире, чем Италия, нет. Я когда там был, мне казалось, что я никуда не уезжал. Климат другой, рельеф другой, а народ все тот же. Но живут иначе. Особенно была похожа Италия на Россию после войны до середины 1970-1980-х годов. Я даже думаю, что Италия 70-х это Россия сегодня. Коррупция и мафия правят страной. Причем, в таком объеме, до которого Россия не дожила и, думаю, не сможет дожить. Просто нет такого ресурса, такого опыта, нет консолидации, какой там сложился. Полиции не доверяют больше, чем мафии. Что такое полиция? Это хорошо вооруженная мафия, защищенная государством. К ней лучше не ходить. Отношение Севера Италии и Юга это Москва и вся остальная страна. 80% капитала, реальные ресурсы это на севере. Все остальное на периферии. Северяне иногда покупают что-то в центре и на юге, но не для того, чтобы развить, а для того, чтобы закрыть. Итальянцы свыклись со своей слабостью. Это нация без государства, далекая от государства. Альберто Сорди получил звание почетного доктора одного университета за образ итальянца, напрочь лишенного гражданства. От армии уклониться, от налога уклониться, от полиции уклониться, от всех уклониться и жить по понятиям. Это была Италия.

Норма взятки на норму прибыли

Народ готов был бы жить по понятиям. А если бы у них было столько нефти и газа, сколько у нас, то долго мог бы жить по понятиям. Долго, но не всегда. Потому что не получается жить по понятиям. По следующим неизбежным причинам. Первое. Чиновник, как все живое, размножается. И в силу увеличения количества: ты договорился с Джованни, а я же Пьетро, у меня тоже детишки, мне нужны деньги. Это не годится норма налога повышается. Дальше. Если можно обворовывать без суда, следствия, без всяких последствий, то только идиот не повысит норму взятки. Или будет происходить то же, что происходит у нас. Какие нормы взятки? Кому сегодня взятки нужны? Бизнес можно отобрать! Как далеко это может зайти? Сначала повышается норма взятки. Потом отбирают бизнес. Потом судят тех, у кого отобрали бизнес. Потом могут судить детей тех, у кого отобрали бизнес, но не успели посадить вовремя. В принципе, система, но все же не беспредельна. Италия, которая привыкла договариваться, в которой были сильны традиционные институты, все-таки зароптала. И я вывел закон: гражданское общество появляется там и тогда, где и когда норма взятки превышает норму прибыли. Вот когда появляется огромное количество людей с деньгами, которым есть что терять, и которым некуда тикать, потому что с их деньгами он человек где-то в Тверской или Воронежской области, а в Америке ему делать нечего с его деньгами проесть их в три месяца. А тут он человек. Значит, он будет здесь жить. Он будет заинтересован, чтобы здесь каким-то образом реализоваться. Очень может быть, что у нас это произойдет не через соседские хунты, а по итальянскому образцу. Как там произошло? А там на периферии начали образовывать институты общественной самозащиты. Тоже совершенно не политизированные чисто экономические. В виде региональных ассоциаций. Где малый и средний бизнес стал защищаться таким же образом, как соседские хунты. Не бизнесмен стал гражданским деятелем основным. Он был инициатором. А гражданские деятели, как всегда, из гуманитарной сферы из журналистов, из правовиков, из политологов. То есть эта бессмысленная публика, она, оказывается, в определенный момент нужна в практическом смысле. Их начинают приглашать. Они формируют какие-то идеи. Они добиваются того, что в рамках действующего закона можно защититься. И как только появляются успехи в этой защите, эта «зараза», с точки зрения власть имущих, начинает расползаться в той или иной форме. Из Южного Бутова ли, из левого руля из чего, неизвестно. Но то, что она будет расползаться, точно. Я был в Ставрополе. Вот уж 1937-1938 год в натуре. В той натуре, в какой был до того, как это слово стало использоваться на сленге. Я выступал в думе, после этого выходит депутат красный директор или бизнесмен, не знаю: «Правильно говоришь. Дышать нельзя. Задавили, заразы». Думаю: «Ничего себе! Такой лояльный, небось, еще в «Единую Россию» входит, а такие слова говорит, не боясь». Значит, подоспело время, когда какая-то часть, влиятельная часть, то самое большинство, говорит «так жить нельзя». И никакие разговоры о нашем менталитете не сработают. Не такие менталитеты ломали! Так вот, Италия, которая была самым дегражданизированным обществом в Европе, сегодня лидирует по числу общественных организаций. Каждый четвертый взрослый житель страны входит в ту или иную волонтерскую организацию. Причем, натуральную, а не вымышленную. Происходило соединение партии с региональной жизнью. Муниципальные выборы становились важнее, чем федеральные. И уже у нас потихоньку происходит. Каждому нужно ухватить эту власть. Уже что-то происходит.